Говорят, "день год кормит". Справедливость этих слов народной мудрости приходится испытывать каждому. И тогда хочешь — не хочешь, а приходится идти и делать, потому что надо! А куда деваться?! Вот и мне в ту осень, по необходимости, пришлось в воскресный день на базар идти. Осень, как известно, пора заготовок, нужно картофель в погреб засыпать. А по сходной цене только в воскресенье и возьмешь. Среди недели на маленьких базарчиках торгуют те, кто только о том и замышляет, чтоб подороже продать. А мне это не с руки. Да и продают они ведрами, понемногу. А мне десять мешков надо.

В общем — пошел. Встал пораньше, затемно еще. "Вот, — думаю, — люди как осуетились! Живут без Бога, в суете погрязли, даже в день Господень им покоя нет. Ну сделали бы базар с обеда, чтоб после утреннего собрания. Нет же, с утра спешат, да еще в такую рань. Хорошо, что нас Бог от этого избавил! Собрание у нас с 10.00, живу я недалеко от молитвенного дома, минут десять пешком. Так что. в воскресенье до 9.00 спать можно смело, и никогда не опоздаешь. А тут пришлось будильник на полпятого ставить. Ну, ладно уж роптать-то, благо это не часто, всего раз в год.

На рынок пришел, когда рассветать начало. А там уже народу видимо-невидимо. Ярмарка суеты! "Вот, — думаю, — грешники покоя не имеют. Не спится им. Эту бы их ревность — да на служение Богу!" Размышляя так, я пробирался к овощным рядам сквозь плотную толпу торгующих, покупающих и просто праздно гуляющих.

Вдруг в ряду "кустарей" дед показался мне знакомым. Сгорбленный уже, руки видно немало поработавшие за свой век, слегка вздрагивают. Вроде знаю его. Пригляделся. Он как раз нагнулся к земле и раскладывал на газете какие-то деревянные запчасти. А рядом стояла новенькая самодельная прялка. Работы она была недурной, даже можно сказать, красивая прялка, добротная, с узорами. И вот, когда я разглядывал на ходу его изделие, дед поднял голову и я узнал его. Ну конечно же это он, Пантелеич, верующий, член поместной церкви, как у нас принято называть, брат Кузнецов, а проще — Пантелеич. Взгляды наши встретились. Я с немым укором посмотрел ему в глубину души. Мысли со скоростью света пронеслись в моей голове:"Вот, — думаю, — христианин тряпочный! Чего ему покоя нет? Живет в полном достатке, даже, можно сказать, богато. Вдвоем со старухой. Дети выросли. Один сын в хоре регентом. Хороший брат. Неужели мало тебе того, что есть? Неужели дети не прокормят тебя на старости лет, что ты своими крючковатыми руками деревяшки строгаешь, народные промыслы промышляешь? А потом еще в воскресенье с полночи не спишь. Где, — думаю, — те, о которых Давид писал, что они в старости сочны и плодовиты?" Так я размышлял, а Пантелеич молча смотрел мне в глаза, думал, наверное, что я поприветствуюсь с ним. "Нет уж, — продолжал я свои мысли — такое и таких я не приветствую!" И вместо привычного приветствия я с укором покачал головой. Эх ты, мол, народный умелец! И в праведном самодовольстве я пошел дальше, спеша к овощным рядам.

Пантелеич же, видно, прочел мои мысли, понял мое обличение, как-то болезненно опустил глаза, а потом и голову, делая вид, что мол, что-то из его товара лежит не так, и корявой рукой стал поправлять на газете деревяшки. Когда же я сделал необходимые покупки и поспешил в собрание, то Пантелеич был уже там. И даже, мне показалось, что он всегда бывает в собраниях. Не мог я вспомнить, чтобы он или опоздал, или пропустил. "Ну, может я просто не обращал внимания. Старичков в церковь много ходит. Пусть даже и не пропускает, все равно он барахольщик. Одной ногой в могиле, а все деньги копит. Прялка небось немалого стоит. И как он только перед Богом думает отчет держать, если до самой смерти деньги копит?"

С тех пор прошло около года. Забыл я уже и про базар тот, и про прялку, но недоброе чувство к деду Кузнецову — осталось. Если кто когда вспоминал про него, если кто говорил про него доброе, я не внимал. "Кто? Пантелеич?! Да, я знаю его! Может ли там быть что доброе?!" И вот в прошедшую субботу вдруг объявили, что Пантелеича не стало. Умер, отошел в вечность. Похороны в воскресенье. Утреннее служение сократили, потом было траурное в доме плача и вынос тела.

По какому-то сильному побуждению я тоже пошел на похороны. В доме плача служение прошло как обычно. Три проповеди, пение, молитвы. Народу было много, много было и соседей, неверующих. Они, соседи, тоже хвалили Пантелеича. "Хороший, мол, был человек, настоящий верующий". Хотя все это было трогательно, многие утирали слезы, я был почти равнодушен. Потому что мне опять вспомнились и то воскресенье, и прялка, и запчасти, и его растерянный взгляд.

И вот, пришли на кладбище. После пения, проповеди и молитвы вдруг вперед вышел Юра, брат верующий, молодой отец троих детей. И то, что он сказал, заставило меня вздрогнуть: "Братья, сестры и все друзья! Я не могу хорошо говорить, вы простите, но не могу и молчать. Пантелеич мне очень дорог. Вы знаете, я вырос без отца, он бросил мать с четырьмя детьми, когда она стала верующей. После армии я сразу женился. Пожили на квартире год, потом заняли деньги и купили домик. И вот приходит к нам Андрей Пантелеич и дает нам деньги — полторы тысячи. "Это, - говорит, - вам хоть немного, долг покрыть. Вы ж молодые, служите Господу ревностней, а я ничего кроме прялок делать не могу. Юра заплакал, что-то хотел еще сказать, но не мог. У меня защемило сердце. Да что ж это такое? Я считал, что дед такой-сякой. А он, брат Кузнецов, настоящий, самый такой что надо! Мне было стыдно за себя, хотелось, чтоб он жил, чтобы ближе быть к нему, чтобы изменить свое отношение, попросить прощение. Как поздно я открыл для себя Пантелеича!

Следом за Юрой вышла тетя Катя. Ее муж в шахте погиб лет более десяти назад. "Братья и сестры. Я тоже не могу молчать. Вот уже 12 лет, как дом мой посетила скорбь. Вы знаете это... Сестра замолчала, подбородок ее задрожал, она стала кусать свои губы, силясь не расплакаться. И вот, собравшись духом, продолжала: "Думали мы с Федей деток растить, а пришлось одной. Но в этих скорбях Бог послал ангела Своего, и тот помогал. Каждый месяц в почтовом ящике первого числа я находила конверт и в нем 50 рублей. Как это получалось, откуда деньги, я не знала. Обычно они появлялись утром. И вот мы стали следить, кто же приносит эти конверты? Поблагодарить хотелось, Бога за него прославить. Все не буду рассказывать, только скажу, дети мои как-то всю ночь по очереди дежурили и выследили все-таки. Этим ангелом оказался брат, Кузнецов Андрей Пантелеич. Когда дети подросли, он стал по сто рублей класть в конверт. Не выдержала я, подошла к нему. Спасибо, говорю, брат, пусть Бог воздаст тебе! А он говорит: "Я, сестра Катя, дара особого не имею. Проповедовать не могу, нынче молодежь хорошо, грамотно проповедует. Петь тоже не могу. А скоро пред Господом предстать. С чем? Одни только прялки могу делать. Вот и тружусь потихоньку, чтоб бесплодным не быть!" Тетя Катя не могла больше говорить, зарыдала, но после некоторых усилий все же сквозь слезы выдавила: "Спасибо тебе, Андрей Пантелеич, Спасибо тебе!"

Никто вокруг могилы не оставался равнодушным. Все плакали. Запричитала жена умершего, тоже какие-то добрые слова о нем говорила, но я не мог больше... Я рыдал навзрыд. Совесть жгла меня адским огнем. Как я мог столько времени судить этого святого старичка, как не разглядел в нем ничего доброго? Да какое ж у меня сердце? Какой же я христианин?! Я просто фарисей, а еще думал что-то о себе. Долго я ходил по кладбищу между могил, сокрушаясь о своем состоянии. Только в сумерках пришел домой, но и дома не имел покоя. Поделился с женой, молились вместе, но все ж покоя не было. Совесть судила и ночью, и весь последующий рабочий день.

После работы ноги сами повернули на городское кладбище. Я искал встречи с Пантелеичим, искал встречи с ним, искал покоя. Вот она, свежая могила его, самая святая. Венки: "Дорогому брату в Господе", "Любимому дедушке". А я не любил его при жизни, еще на прошлой неделе он жил, я мог посетить его, помириться с ним, услышать его добрый совет, но я его не любил... Я презирал его. Как я мог?! К горлу опять подкатился комок, слезы подступили, земля поплыла перед глазами. Я упал на колени на мягкую землю, закрыл глаза и застонал: "Прости, дорогой брат, Пантелеич! Как я хочу быть похожим на тебя. Прости, дорогой. Я люблю тебя сейчас так, как никогда не любил при жизни. Господь, прости меня! Облегчи мое сердце!"